На Главную E-mail
       
 
Нескучный сад 5-6 (88)
   
 
Архив по номерам   Редакция   Контактная информация
   

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II

Нескучный сад - Журнал о православной жизни
+7 (495) 912-91-19
 
 
 
Разделы сайта
 
Дополнительно:
 Фраза полностью
 Любое из слов
 Во всех полях
 Только в заголовках
 
  Главная тема №3(10)'2004

Перед светом


Версия для печати
02.09.04, 16:09

Это, конечно, был чрезвычайно удачный поворот судьбы.
Вот жил я, студент, плохой студент, гулена -- хиппи, автостопщик, пьяница, бродяга, человек без воли. Любой поступок, любой социальный акт -- все, что считается нормальной жизнью, было мне не по силам. А стал -- санитар кардиологической реанимации, где всякую секунду надо быть настороже, где внимание напряжено, где чистота и покой.
Рефлексия кончилась, рассуждения о будущем величии покинули романтического меня, не понятого миром и людьми, -- началась работа, каждый день новые знания, каждый день новый счастливый или ужасный опыт… никаких полутонов, никакой неги; настоящая учеба, настоящая жизнь.

Смерть Клавдии Ниловны
Она была первая для меня пациентка.
Я первый раз пришел на работу в 19-ю городскую клиническую больницу на Большевистской улице, на Пресне; она приехала туда же на «скорой» всего через несколько минут после того, как я переоделся в твердый, как камень, хрустящий, чистый, но рваный халат, примерил шапочку и опустил тряпку в теплую водичку, куда для соблюдения санитарных инструкций добавил немного вареного хозяйственного мыла и свежеразведенной хлорки.
И застыл, потому что в дверь с металлическим лязгом вдвинулась каталка. Наш дежурный доктор Борис Викторович с невеселым лицом быстро и тихо говорил что-то одной Тамаре Федоровне, скоропомощной врачихе; а между ними лежала Клавдия Ниловна, аккуратно прибранная в платок с зелеными цветами, бледная, в небольшой испарине.
Ей делали кардиограмму прямо на каталке, Борис Викторович качал головой и морщился, будто сдерживая слезы, -- так ему не нравилась ползшая из аппарата пленка.
Она была сухая старуха 82 лет, и в те минуты, когда очередной приступ сердечной боли оставлял ее, она принималась тихо улыбаться, но не радостно, а по-другому. Потом-то я выучил эту улыбку, стал сразу узнавать эту особенную гримасу: она была знаком покоя, ею человек показывал смирение свое перед неизбежным; вот, улыбался человек, как же страшно было от той муки, что теперь схлынула; вот человек счастлив, что схлынуло, но сил нет выразить это счастье -- нет или еще, или уже. Только улыбнуться.
Я помню и буду помнить Клавдию Ниловну, наверное, покуда и сам не приеду на каталке в какую-нибудь реанимацию…
Я помогал раздеться женщине -- и тем доставлял ей новую муку: она, должно быть, была строгих правил, а тут молодой очкарик с бородой паклей неловкими руками лезет; но не встать, и нет сил самой раздеться. Когда это кончилось и она легла, по-прежнему в зеленом своем платке, в чистую кровать, когда сестра Марина присоединила к ней пластырем электроды и ее сердце забилось на мониторе, -- она снова улыбнулась, раздвинула углы рта, смягчилась глазами и даже не шепотом, а просто выдохом попросила пить.
День выдался такой, что она одна была у нас серьезная больная, в том смысле, что с ней одной надо было заниматься серьезно. Из прочих трех двое уже пережили худшее, и в скорые часы перевез я их в палаты.
К этому тоже предстояло привыкнуть: пациент просто кардиологического отделения отсюда, из кардиологической реанимации, выглядел как здоровяк, у которого все хорошо.
А третий пациент, то есть пациентка уже стала на иной путь, на котором не нужен ни санитар, ни каталка. Недвижная лежала она, и только монитор показывал, что сердце ее слабо, но бьется. Где-то днем, вытирая под ее кроватью пол -- а мне полагалось за 12-часовое дежурство по меньшей мере дважды вымыть все отделение, -- я увидел слезу, скатившуюся из-под ее прикрытого века по щеке… чуть не рассыпался от боли и жалости, побежал к Борису Викторовичу, к Марине, бросив швабру… набросился на них, требуя помочь.
Но Марина, 22-летняя красавица, работящая пресненская девица нестрогих моральных устоев, вздохнув, сказала, что эта слеза не от боли. Не чувствует она ничего, добавил Борис Викторович, ты лучше ей просто простыню поменяй.
И я со своей ушибленной жалостью, с каким-то комом внутри -- тоже всполошился, курица, без меня тут все понимают и замечают -- вернулся, мыл пол, менял ей простыню.
А сам все поглядывал -- как там моя Клавдия Ниловна? Борис Викторович и Марина повозились вокруг нее порядочно, сделали ей промедол от боли, две капельницы влили, что-то добавляли туда, много мерили ей давление; Борис Викторович долго говорил с ней, был невесел, много написал в истории ее болезни.
А когда все было переделано, я домыл пол, дал Клавдии Ниловне судно и мы уселись попить чайку в напряженном ожидании неприятностей, Борис Викторович вдруг сказал:
-- Ведь треть сердца… и жива пока, надо же.
-- Это вы про кого, Борис Викторович? -- спросил я спокойно, думая, что про ту, со слезой.
-- Про Мариненкову.
Я удивился. Танцы их вокруг Клавди-Ниловниной койки успокоили меня. Ее сердце на мониторе билось спокойно и ритмично, не сбиваясь; сама она заснула и выглядела мирной и утешенной. К чему такие страшные слова?
-- Умрет она, Кирилл, к сожалению.
Дорога моя домой шла мимо Предтеченского храма, который и тогда действовал и, на мое счастье, был еще открыт. Зайдя, я думал поставить свечу о здравии ее, Клавдии Ниловны, но задумался и спросил у женщины на свечном ящике, куда ставить об упокоении.
Вымолвивши это, я сам себя хотел бы схватить за язык, но было уж поздно, вылетело. Слова Бориса Викторовича, видать, глубоко засели мне во впечатлительный мозг.
Я все-таки поправился, поставил свечу, как и хотел, о здравии к Божией Матери, а утром, влетев в отделение весь в тревоге, еще даже не переодевшись в медицинское, чуть не криком спросил у заступившего на сутки дежурного врача Александра Анатольевича:
-- Как Мариненкова?
-- Мариненкова умерла, -- ответил он, -- а ты пойди поскорей в шоковую палату и все там прибери.
Спокойствие его напугало меня. Как так? Человек же умер, пусть старый, но такой замечательный… А как она благодарила меня вчера за поданное и убранное судно, думал я, и что помог ей освежить бледное лицо -- благодарила не для вежливости, а как-то по-настоящему, что я чувствовал, что хотя ей и стеснительно принимать мою помощь, но она понимает, что это моя работа, что меня не нужно стыдиться, раз она сама никак не справится.


Александр Анатольевич и его любовь
С этими мыслями, немного обидевшись за такое равнодушие, я побрел в шоковую палату, где кровать была частично в крови, частично в экскрементах, а на полу лежали еще грязные простыни и бесконечные ватки; был даже битый шприц.
Шоковая палата -- такая реанимация в реанимации, отдельная комната для самых тяжелых или буйных больных. Сердечники ведь тоже бывают буйными из последних своих слабых сил -- оттого ли, что мозг их уже плохо снабжается кислородом и чудит, или, как чаще бывает, оттого, что на пьющих мужиков сердечные и успокаивающие лекарства действуют возбуждающе.
Ночью, когда Клавдия моя Ниловна отошла уже, такой больной был у Бориса Викторовича. Он даже порезался разбившимся шприцем и залил всю кровать кровью -- что, кстати, пошло ему только на пользу: кровопускание снижает давление. А потом его пришлось привязывать, чтоб можно было его полечить. К утру, еще до моего прихода, его уже перевели в палату, так что я его не застал, беднягу героя.
Я теперь, конечно, думаю, что зверство это, больных привязывать, пускай даже буйных, -- но иначе-то как? Ведь сам себя погубил бы.
Провел я в этой шоковой, должно быть, около часа, а может, чуть больше, пока вывез всю грязь, все вытер и перестелил как надо. Смешно: в последний момент, уже уходя, заметил, что на аппарате искусственной вентиляции легких прилипла какая-то вата. Решил смахнуть ее легким движением, но промазал и смахнул разные там бутылочки с фурацилином и еще всякие нужные штуки, произведя жуткий грохот. В общем, задал себе работы еще минут на пятнадцать.
И все это время я вполуха своего слышал непонятное, необъяснимое, монотонное, как мне казалось, бормотание. Оно как-то меня беспокоило. Преодолев наконец последствия ночной битвы и собственной неловкости, я с победным видом выполз в общую палату -- и обнаружил этот источник бормотания.
Александр Анатольевич сидел на кровати той старухи, чья слеза накануне прямо-таки потрясла меня. Старуха пришла в себя, но не до конца; голос ее был резкий, как у безумных, но негромкий, как почти всегда у сердечных больных.
Александр Анатольевич держал ее за руку и что-то довольно тихо, но настойчиво спрашивал. Она отвечала явно невпопад, то скандально, то даже нежно. Он нравился ей даже сквозь ее болезнь, этот молодой мужчина. А он опять спрашивал, и она снова откликалась.
Я взялся мыть пол -- он все что-то спрашивал.
Я покончил с полом и пошел за биксами -- это такие цилиндрические ящики из нержавейки для стерильных материалов, то есть для ваты и марли и стерильных инструментов: шприцев, разных там иголок, скальпелей, зажимов и ножниц, -- а когда вернулся, Александр Анатольевич все сидел возле этой крикливой старухи, но уже молчал, только глядел на нее внимательно.
Я сел пить чай, и только тогда он пришел в ординаторскую. Лицо его было спокойно, он о чем-то размышлял. Потом сказал в никуда:
-- Это не наша больная, я думаю.
-- А чья, -- спросил я.
-- Неврологическая. Нет у нее инфаркта.
И тут я понял, что последние два часа этот врач не отрываясь работал, то есть думал, применял свои знания и опыт. Заподозрил что-то неладное в ее положении, как я потом узнал, еще на прошлом своем дежурстве, но она была без сознания. А тут какой-никакой рассудок вернулся к ней, и Александр Анатольевич поспешил выяснить у истерзанного болезнью мозга, чем он болен.
Я потом взял из этой истории кое-что большее, чем просто самоотверженность и подвиг настоящего врача, которому никакого времени и никаких сил не жалко, лишь бы правильно помочь своему больному.
Это, должно быть, банально звучит, ну и ладно: помощь не может быть подана без любви и терпения. И иногда даже небольшого насилия. Врача не получается, если он не видит в пациенте своем человека, а видит болезнь или, что еще хуже, один только профильный орган.
Сам же Александр Анатольевич, ставший на всю мою жизнь мне наставником и старшим другом, потом говорил мне примерно об этом же:
-- Представь себе, что ты встречаешь меня на улице, но мы с тобой незнакомы. И я вдруг даю тебе… ну конфету, что ли. Станешь ты ее есть?
-- Скорей всего нет, не стану.
-- Тут то же самое. Представь: ты пришел ко мне, мы с тобой незнакомы. И мало ли что я в белом халате? Кто меня знает? Мера доверия пациента к лечащим его людям огромна, а врачи по большей своей части пользуются этим доверием неверно, теряют его, а вместе с ним -- и больного. В переносном, а иногда -- и в прямом смысле.
Хочу только сказать, что та старуха потом выжила, какая-то из наших медсестер случайно узнала это от своих подружек из неврологии Боткинской больницы.

Доктор Конев и тот свет
Этого я никак ожидать не мог: жизнь унесла из памяти имя-отчество этого гигантского человека. Он доктор Конев -- и все. Юра, что ли? Или он Юрьевич?
И фамилия-то запомнилась по маршалу, который был ему отдаленным родственником. Если бы не этот маршал, наверное, кроме «доктора» вообще ничего не сохранилось бы.
Доктор Конев не был постоянным врачом в нашем реанимационном отделении -- он был какой-то ученый, что называется, «с кафедры», но летом и в другие трудные моменты, когда наши родные врачи болели, например, поддежуривал.
Он был выше и гораздо шире меня, под два метра, усатый, толстый, важный. У него была какая-то там научная сердечная тема, но работал он здорово, не как ученый, а как просто опытный и сообразительный врач.
Может, он не был таким раздумчивым и успокаивающим, как мой Александр Анатольевич; но он тоже был внимательным и строгим в суждениях.
Было в нем и одно исключительное свойство, выделявшее его из всех-всех врачей. Я думаю, по этой же причине он никак не мог оставить практику и даже испытывал жадность к этой реанимационной работе.
Он собирал истории людей, переживших клиническую смерть.
«Будучи еще молодым человеком, -- рассказывал мне как-то длинным летним днем доктор Конев, -- я прочитал известную книгу доктора Роберта Моуди, знаешь ее?»
Я знал, хотя это была запрещенная такая вроде бы литература, но я знал: один мой взрослый знакомый пересказал мне ее содержание, а я запомнил имя автора.
Начитавшись этой книги, и прямо даже по-английски, доктор Конев принялся сам собирать свидетельства наличия загробной жизни среди своих пациентов. Статистика его была невелика -- куда там по сравнению с Моуди! -- но она была уничтожающая: ни один из тех пациентов доктора Конева, кому довелось пережить клиническую смерть, не помнил ничего похожего на то, что описывал американец.
Мне была особенно удивительна настойчивость доктора Конева: несмотря на разочаровывающие результаты работы, он продолжал опрашивать и опрашивать вернувшихся с того света -- и снова разочаровываться.
Однажды я сам был свидетелем того, как доктор Конев пристает с расспросами. У нас лежали два совершенно одинаковых мужика: обоим по 72, оба доктора наук, оба слегка пузатые, с варикозными венами на ногах, толстоносые, громкоголосые, не слишком седые, зато плешивые. Лежали они рядом и очень подружились. Особенно их объединила история, когда перепутали их кардиограммы -- до того они были похожи. То есть и инфаркты у них были одинаковые.
Они много шутили на эту тему.
И когда обоим сделалось плохо в один и тот же момент, никто уже не удивился. Печален был только исход их похожести: один из них пережил очередной сердечный кризис, побывав в состоянии клинической смерти, а другой -- нет.
Было дежурство доктора Конева, и он, с одной стороны, горевал об умершем (а как можно не горевать?), а с другой -- с нетерпением ждал утра, чтоб расспросить оставшегося в живых. Ему казалось, что такая симметрия непременно должна таить в себе открытие.
Но он опять ничего не узнал. Одинокий доктор наук уверял доктора Конева, что не помнит ничего -- вообще ничего. Вот он был, вот ему стало очень больно -- и он отключился; а вот он включился. И это все.
Доктор Конев не хотел в это верить, какое-то время даже думал, что этот доктор наук нарочно скрывает от него, что с ним там случилось.
Интерес к потусторонней жизни во многом объяснялся тем, что доктор Конев -- хороший доктор, он пытался выстроить для больных стройную перспективу: если такое лекарство не поможет, применим другое, если и оно не сгодится, то ты, скорей всего, умрешь, а будет это выглядеть так…

Я в один момент тоже было заразился болезнью доктора Конева, но самостоятельных опросов так никогда и не провел. Я быстро понял, что иду по пути сбора собственных материальных доказательств бытия Божия. А наверное, этого все-таки не нужно делать, пока жив здесь; а как перейдешь туда, то и доказательств собирать не надо будет.

Кирилл ХАРАТЬЯН

Версия для печати







Код для размещения ссылки на данный материал:


Как будет выглядеть ссылка:
Перед светом

Днем, вытирая под ее кроватью пол -- я увидел слезу, скатившуюся из-под ее прикрытого века по щеке… чуть не рассыпался от боли и жалости, побежал к Борису Викторовичу, к Марине, бросив швабру… набросился на них, требуя помочь. Но Марина, 22-летняя красавица, работящая пресненская девица нестрогих моральных устоев, вздохнув, сказала, что эта слеза не от боли. Не чувствует она ничего, добавил Борис Викторович, ты лучше ей просто простыню поменяй. И я со своей ушибленной жалостью, с каким-то комом внутри -- тоже всполошился, курица, без меня тут все понимают и замечают -- вернулся, мыл пол, менял ей простыню

Журнал Нескучный сад
 
Реклама
Изготовление куполов, крестов Сталь с покрытием нитрид титана под золото, медь, синий. От 2000 руб. за м2 www.t2000.ru
Знаете ли вы Москву? Какая улица в столице самая длинная, где растут самые старые деревья, кто изображен на памятнике сырку «Дружба», откуда взялось название Девичье поле и в какой стране находится село Москва? Ученье — свет Приближается 1 сентября, день, дети снова пойдут в школу. Знаем ли мы, как и чему учились наши предки, какие у них были школы, какие учителя? Крещение Руси День Крещения Руси пока что не объявлен государственным праздником. Однако этот поворотный момент в истории России изменил русскую государственность, культуру, искусство, ментальность и многое другое. Счастливые годы последней императорской семьи Мы больше знаем о мученическом подвиге и последних днях жизни этой семьи, чем о том, что предшествовало этому подвигу. Как и чем жила августейшая семья тогда, когда над ней не тяготела тень ипатьевского дома, когда еще живы были традиции и порядки аристократической императорской России? Русские святые Кто стал прототипом героя «Братьев Карамазовых»? В честь кого из русских святых назвали улицу на острове Корфу? Кто из наших преподобных не кормил медведя? Проверьте, знаете ли вы мир русской святости, ответив на вопросы нашей викторины Апостолы Петр и Павел: рыбак и фарисей Почему их память празднуется в один день, где был раскопан дом Петра, какие слова из послания к Солунянам стали советским лозунгом и кто был Павел по профессии. 400-летие дома Романовых: памятные места Ко дню России предлагаем викторину о царской династии Романовых. Династия Романовых и благотворительность В год 400-летия воцарения в России династии Романовых вспоминаем служение царей и цариц делам милосердия. Пасха Зачем идет крестный ход — знаете? А откуда пошел обычай красить яйца? А когда отменяются земные поклоны? Кто написал канон «Воскресения день»? Великий пост Проверьте себя, хорошо ли вы знаете постное богослужение. Сретение Рождественская викторина




Новости милосердия.ru
 
       
     
 
  Яндекс цитирования



 
Перепечатка материалов сайта в интернете возможна только при наличии активной гиперссылки на сайт журнала «Нескучный сад».
Перепубликация в печатных изданиях возможна только с письменного разрешения редакции.